Человек без футляра

DWF15-657111

 

Смокинг в Канне — не прихоть и не пижонство, а абсолютная неизбежность. Будь ты телеоператор за работой с десятикилограммовой камерой на плече, или заезжая звезда, явившаяся за своей пальмовой ветвью, киноман-одиночка, давно вросший в домашний свитер, или хоть сам председатель фестивального жюри — дресс-коду всё равно. Без смокинга не пускают ни на просмотры, ни на красную дорожку. И поэтому в Канне даже Эмир Кустурица через силу облачается в ненавистную траурную упаковку.

 

Руки прочь от Бени Крика!  

 

Под смокингом — по-цыгански переливающаяся рубашка, объект насмешек экспертов по стилю. Над смокингом — слипшиеся завитки коротких бакенбард и лицо, не знакомое с пудрой. Широкая натура, втиснутая в официальный футляр. Возмущается: «Нынешние фестивали похожи на показы мод: есть зимняя коллекция фильмов, есть летняя». Наблюдателям при этом мерещится, что на лоснящемся лбу балканского бунтаря горят тревожные буквы предупредительной таблички: «Ноу смокинг!» Не в смысле курения, нет: везде, где можно, и почти везде, где нельзя, Кустурица появляется с зажёванной сигарой в зубах. «Нет смокингу» в самом прямом смысле.

 

Летом 2008 года он явился в Москву в брезентовых штанах цвета хаки и растянутой майке. Не на концерт в каком-нибудь «Китайском лётчике» со своей музыкальной бандой The No Smoking Orchestra. На кинофестиваль к Михалкову с новым фильмом «Завет», который в результате и победил в конкурсе. Приехал к своим: «в город, построенный пьяным кондитером», к наследникам обожаемой им русской культуры.

 

Любовь Кустурицы к братьям-славянам вообще и к россиянам в частности иррациональна, как всякое большое чувство. Одних только русских прожектов у него было море — все масштабные и все нереализованные. Экранизировать «Преступление и наказание» с Джонни Деппом в главной роли. Сделать фильм-биографию Эдуарда Лимонова и историческое полотно про секту духоборов, преследуемую царизмом. Сыграть роль кота Бегемота в «Мастере и Маргарите». Наконец, снять в России кино о мексиканской революции и её герое, гангстере-генерале Панчо Вилье. Даже его продюсеры путаются, какие из этих начинаний забыты, а какие — просто отложены.

 

Но и русские, увы, иногда разочаровывают. Проедешься, бывало, по новой, капиталистической Москве, наряженной в огни и рекламу, — да так и не заметишь на улицах никаких следов знаменитой духовности. Это расстраивает. «Я спрашивал русских: как вы можете превращаться в яппи, когда у вас были Пушкин, Лермонтов, Чехов, когда у вас был Беня Крик, наконец?! Я говорю вам о вашей истинной сущности, я говорю: вы убиваете Беню Крика! А мне отвечают: какая, твою мать, сущность? Дайте нам нормально пожить — а то у нас тут коммунисты все последние пятьдесят лет были…»

 

Вот и на этот раз: хотел по-домашнему, да хозяину фестиваля не понравились Кустурицыны штаны. Главный барин российского кинематографа, покровительственно зовущий двукратного каннского лауреата Эмирочкой, пришёл в ужас от непосредственности гостя и немедленно подарил ему ненавистный смокинг. Футляр.

 

— Да он приехал, как бомж! Нельзя же в военном костюме на открытие!

 

Подарок, от которого невозможно отказаться. В костюме с чужого плеча Эмиру Кустурице снова пришлось выглядеть прилично. На конференциях он горячо благодарил русского коллегу. Кажется, даже чересчур горячо.

 

— Своей одежды у меня нет. Что даст, то и надену. Он — большой человек, у него одежды полно!

 

То ли наивничает, то ли издевается. Так один цыган в его фильме говорил про другого цыгана: «Он большой человек. Ростом два метра, руки, как лопаты. Зубы у него в два ряда: один ряд золотой, другой нормальный. Он элегантен, как банкир!»

 

Принц-неформал

 

Сам Кустурица на банкира не похож. Не его роль: даже в детстве мечтал стать не миллионером, а дворником. Такая в те годы была романтика: мальчик сараевских окраин воображал себя с метлой на утренних улицах своего не слишком чистого города. Не отличник и не двоечник, хулиган, как все — один из пёстрой компании югославских пацанов.

 

Боснийские мусульмане, сербы, хорваты, цыгане, дети коммунистов, обывателей, бродяг и выпивох вместе гоняли мяч на пятачке, где в радиусе трёхсот метров благополучно уживались мечеть, синагога, католический храм и православная церковь. Сообща воровали сливы. Чуть ли не ежедневно бегали в кино. И частенько дрались по обычным мальчишеским поводам — исключая только национальный. Так детство видится с дистанции в несколько десятилетий, когда въезд на малую родину заказан, дом давно сгорел, а половина школьных приятелей — из тех, что ещё живы — ни за что не подадут тебе руки. Остаётся снимать кино о потерянном рае.

 

Эмир Кустурица — выходец из собственного детства. Южнославянский Питер Пэн, отказавшийся взрослеть. Имя — Принц (по-арабски), фамилия (по-сербски) — Тесак, Лезвие-Острое-Как-Бритва. Кич был жилистой плотью той его балканской жизни; безвкусица была её вкусом; её стилем был ералаш; вульгарность в ней мешалась с драматизмом. В нелакированном виде всё это перешло в его кино и в его биографию.

 

Всё у него складывалось как-то не по-человечески. Или слишком по-человечески — но не так, как ожидала общественность. Эпизоды реальной жизни превращались в анекдоты. Когда шёл Венецианский фестиваль 81-го, молодой югославский режиссёр Эмир Кустурица как раз служил Родине в вооружённых силах. Командование предоставило ему увольнительную ровно на сутки. Он рванул в Венецию и успел лично забрать Золотого Льва за полнометражный дебют «Помнишь ли ты Долли Белл?».

 

Ещё через четыре года в Канне победил второй большой фильм Кустурицы «Папа в командировке». Преподаватель Сараевской киношколы привёз домой, в трёхсоттысячный городишко, пальмовую ветвь. Его встречали как героя; его хотели видеть первые лица города и республики; его всюду приглашали. А он взял и подался басистом в скандальный The No Smoking Orchestra, панковский ансамбль с дерзкими песнями, незадолго до этого прогремевший на всю страну рискованным каламбуром. На большом концерте лидер группы Нелле Караджлич заявил публике: «Маршал сдох!», имея в виду не то гитарный усилитель Marshall, не то бессменного президента Тито, неподтверждённые слухи о смерти которого как раз гуляли по стране. После этой выходки и музыкантов, и их музыку по всей Югославии запретили.

 

И вот в такой неблагонадёжной компании взмыленный профессор государственной киношколы скачет по сцене в рваной тельняшке с тлеющей сигарой в зубах и трясёт кудрями! Разбирать эти чрезвычайные обстоятельства собралась специальная комиссия министерства культуры. Деятели искусств, конечно, расстроились, но от преподавания новоявленного рокера пришлось отстранить.

 

Главное, Кустурица ведь даже играть тогда толком не умел: и бас-гитару-то выбрал только потому, что на ней струн меньше. В группу его взяли в основном за то, что он купил музыкантам гитару и усилитель. Зато с тех пор за самым известным югославским режиссёром прочно закрепилась репутация маргинала. «Обожаю маргиналов, у них жизнь и сознание незамутнённое, почти детское, они не участвуют в этой нашей запрограммированной жизни».

 

Если ты маргинал, можно одеваться как вздумается. Можно встречать журналистов, лениво потягивая из банки консервированный суп. Можно прямо перед камерами отвешивать подзатыльники взрослому сыну. Можно даже выпускать фруктовые соки «Биореволюция» с портретами Фиделя, Саддама, Тито и своим собственным на бутылках. Неполиткорректно? На это можно ответить, что политкорректность — идиотизм, а ты прочёл слишком много умных книг, чтобы смотреть на мир глазами нескольких ангажированных телекомпаний. Важно только удивить людей быстрее, чем они успеют покрутить пальцем у виска. Вот он и старается.

 

Время Балкан

 

Когда в свои семнадцать, преодолев мучительные сомнения, Эмир Кустурица всё-таки предпочёл мячу камеру и, сделав выбор в пользу карьеры киношника, оставил профессиональный футбол, никто не подсказал ему, что на рубеже веков в его конкретном случае — учитывая славянскую прямоту и личную категоричность в формулировках — спортивные баталии на стриженых газонах были бы безопаснее и обошлись бы дешевле.

 

Как и большинство его земляков, он не заметил, в какой именно момент пёстрый югославский паззл разлетелся на клочки рваной бумаги. Когда единая дворовая компания превратилась в нестойкий конгломерат этнических и религиозных групп. Кто решил, что эти группы должны немедленно выяснить отношения. Холодная война, позволявшая государству так славно жить, балансируя на грани между противоречивыми соседскими интересами, закончилась — и поиск новой политической платформы, как это часто бывало на балканской жаре, привёл к самой настоящей горячей войне внутри страны. Соблюсти нейтралитет не удалось никому.

 

Семейное наследие Кустурицы было сложносочинённым. Славяне по крови, мусульмане с православными корнями по вероисповеданию, коммунисты по отцовской карьере. Их единственный сын не желал решать, в какой из этих ипостасей ему жить дальше. Он настаивал на том, чтобы «оставаться югославом» — даже когда такая страна исчезла с карты мира. История аннулировала его родину, и он в одиночку сражался с историей.

 

В 93-м, в разгар политических битв, Эмир Кустурица всерьёз вызвал на дуэль сербского ультранационалиста Воислава Шешеля, благородно предоставив тому выбор оружия. Роковая встреча должна была состояться в полдень на центральной площади Белграда. Шешель не пришёл: сказал, что не ищет лавров Дантеса и не хочет быть обвинённым в убийстве художника.

 

В следующий раз «вечный югослав» решил обойтись без старорежимного политеса. На Белградском кинофестивале после словесной перепалки бросился с кулаками на другого националиста, Нейбоша Пакича. Исход поединка определила госпожа Пакич, ринувшаяся спасать мужа. Бороться с дамой было неловко, и Кустурица сам крепко получил сумочкой по голове.

 

DWF15-455281

 

Быть югославом не получалось. Как в любом конфликте, в Сараеве и Белграде работал принцип «кто не с нами, тот против нас». Сербы не любили Кустурицу за то, что он мусульманин; боснийцы — за то, что он плохой мусульманин. С кем вы, мастера культуры и искусства? Требовался однозначный ответ. Любые попытки объективной аналитики только подливали масла в огонь. Фильм «Подполье» режиссёру не простили ни в одном из воюющих лагерей. Но особенно обиделись боснийские мусульмане. А может, у них просто было больше возможностей отомстить: ведь дом Кустурицы и его родители находились на боснийской территории, в Сараеве.

 

«У моей страны такое географическое положение, что ветры Большой Истории не могут её обойти. Через неё проходили Великие Шёлковый и Хлопковый пути с Запада на Восток, мы были восточной окраиной Римской империи. Во время Второй мировой стояли на пути немцев к нефти. Это всё равно что построить дом на оживлённой проезжей части. Все, кто едет мимо, стараются его разрушить».

 

На войне как на войне. Дом самого Кустурицы был занят Фондом боснийских писателей, а потом сожжён. Отец не смог этого пережить и скоро умер от сердечного приступа, мать на старости лет вынуждена была бежать в Черногорию. Эмир несуществующей больше стране публично объявил, что в Сараево никогда не вернётся.

 

Человек ниоткуда

 

Дело было в мае 97-го в аэропорту Ниццы. В зал ожидания вошёл Эмир Кустурица и увидел сидящего там Френсиса Форда Копполу. Присутствующие журналисты (их было немало: только что закончился Каннский фестиваль) сразу же оценили масштаб события. За всю историю Канна было только четыре режиссёра, дважды удостоенных главного Каннского приза — Золотой пальмовой ветви. И вот два из них случайно встретились сейчас в присутствии телекамер.

 

Камеры заработали. Кустурица подошёл к Копполе с изъявлениями респекта: он действительно испытывал пиетет по отношению к классику. Он представился. Американский киномэтр, не меняя осанки, спросил только:

— Откуда вы?

— Из Югославии.

— Из Белграда?

— Прибыл из Белграда, но родился в Сараеве.

— Когда-то давно я был в Югославии. Припоминаю, это был 1962-й. Я проехал на машине от Белграда до Дубровника — конечно, дело было до этой ужасной войны. Прекрасное вышло путешествие. В то время там жили действительно милые люди. Во время этой нелепой светской беседы, стоя перед развалившимся в кресле Копполой, неловко сутулясь, Кустурица осознал: великий американский режиссёр ничего о нём не знает и уверен, что говорит просто с одним из своих почитателей.

— Прошу прощения, в Соединённых Штатах вы, конечно, не могли видеть моё кино. В 95-м я привозил в Канн фильм о войне и выиграл Золотую ветвь. Фильм называется «Подполье». Я буду счастлив послать вам копию.

 

Сцена была показана по французскому телевидению. Вся Европа потешалась и негодовала: ведь этот эпизод был живой иллюстрацией, метафорой американо-европейских отношений. Французы сошлись в одном: Коппола ещё молодец, он хотя бы знает, где это — Югославия. Другой американец на его месте запросто мог принять Дубровник за марку горчицы.

 

Сам Кустурица сделал из инцидента личный вывод: «Когда я много лет назад получил первый приз в Венеции, в газете написали: победитель — никто и ниоткуда. С тех пор всё так и осталось». Практически со всех фестивалей, в которых участвовал, он увозил домой разной формы и значимости статуэтки. Но это в Европе — западной, южной или восточной. Америка его так и не открыла.

 

Американская трагедия

 

Впервые югославскую звезду пригласил в Штаты в 1985-м Милош Форман. Он был председателем того самого Каннского жюри, что присудило победу «Папе в командировке». С его подачи Кустурица отправился в Нью-Йорк преподавать режиссуру в Колумбийском университете. Там, в Америке, по студенческому сценарию он снял самый странный свой фильм — «Сны Аризоны» с Джонни Деппом и Фэй Данауэй в главных ролях.

 

Но участие американских актёров делу не помогло, хотя Депп под впечатлением от работы с «балканским Феллини» не раз говорил, что, даже если Кустурица возьмётся делать фильм о книжной полке, он с радостью согласится сыграть в этом фильме руку, стирающую пыль. «Сны Аризоны» потерпели сокрушительный кассовый провал и в Америке, и в Европе. Для Эмира Кустурицы это была первая и последняя попытка покорения Голливуда. Нескольких лет, проведённых в стране равных возможностей, режиссёру хватило, чтобы на всю жизнь возненавидеть США вместе со всеми их демократическими ценностями.

 

Для кого-то Америка — это деньги и гамбургеры. Но беда в том, что гамбургеры — это уже не только Америка. Образ врага со временем меняется. Как раньше Кустурица сражался с национализмом, так теперь он вышел на тропу войны с глобализацией.

 

В глобальном мире разницы между сербом и боснийцем действительно нет. Как нет её между сербом и датчанином, между боснийцем и канадцем. Демократия из идеи равенства превращается в идею одинаковости. В глобальном мире в любом из городов висят одни и те же рекламные плакаты, в супермаркетах продаётся одна и та же еда, в кинотеатрах хрустят одним и тем же попкорном под одни и те же фильмы со стерильной голливудской фабрики. В мире корпораций и потребителей нет больше цыган, зато идёт гонка холодильников. И вечных вопросов никто не задаёт, потому что нет в них практического смысла. «ОНИ не рассматривают Румынию или Сербию как культурные феномены. ИМ нужны страны, где бы люди по воскресеньям ходили по магазинам, как в XIX веке — в церковь. Делали шопинг дружною семьёй».

 

В этой логике нет ничего нового. Войны за рынки сбыта существуют столько, сколько существует торговля. Самое дорогое высокотехнологичное оружие всё равно не дороже денег. Жаль, что миротворческую операцию не доверили Кустурице. У него на этот счёт имелась масса идей. «На эту войну угрохали миллиарды долларов. За эти деньги можно было бы отправить всех косовских сербов и албанцев на Багамы. Там бы они слушали рэгги, пели, пили, целовались, занимались любовью и были бы счастливы. А потом можно было бы вместе взяться за восстановление хозяйства».

 

А что? В кино такое бывает.

 

Табор уходит в горы

 

Дом в Сараеве сгорел. Дома в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе никогда не было. Дом под Парижем не воспринимался как свой. Дом в Белграде (новая Сербия помирилась с Кустурицей хотя бы уже потому, что для новой Боснии он так и остался идеологическим врагом) слишком напоминал о войне. Югослав без Югославии годами кочевал между чужими городами, как те цыгане, которых он снимал в своём кино. И в конце концов испугался перспективы умереть где-нибудь в самолёте, между небом и землёй. Тогда он решил самостоятельно создать себе родину. Такую, где он сможет пасти коров, когда окончательно разочаруется в цивилизации и бросит снимать для неё кино.

 

Это райское место называется Кюстендорф — в честь основателя. Высокогорная деревушка на Мокрой горе, в тысяче двухстах метрах над уровнем моря, как раз на границе между Сербией и Боснией — от Белграда туда добираться часа три с половиной. Мечта художника: живописно и пустынно. «Жизнь как чудо» снималась как раз в этих местах. Заодно пригодилась и железная дорога, специально построенная для тех съёмок (вокруг неё в фильме разворачивается всё действие).

 

Других следов технического прогресса в деревне Кустурицы не найти. Кому требуется прогресс — за ним, пожалуйста, в город. К городу здешние жители относятся примерно как Жан-Жак Руссо: мол, средоточие пороков, адское место, где утрачены все здоровые основы человеческой жизни. «Бетон под ногами стал чем-то столь же естественным, как трава. Можно подумать, бетон растёт сам!»

 

Кюстендорф — это территория без бетона. Ещё в этом заповеднике категорически запрещена любая реклама. Здания исключительно деревянные, как в средневековом сербском городе. Кустурица специально разыскивал по стране старинные дома и перевозил их на Мокрую гору. Сам проектировал, сам платил, сам заколачивал гвозди. По особому проекту построил посреди деревни православный храм Святого Саввы Сербского, крестился в нём под именем Неманьи — и теперь служит ктитором. Так и живёт тут большую часть свободного времени, как граф Толстой в Ясной Поляне. Берёт пример с российских помещиков. «Я понял, почему в России великая литература: они все творили за городом. В городе создать что-либо невозможно».

 

Постоянного населения в Кюстендорфе — три человека, зато каждый облечен высоким доверием Эмира. «Демократия мне не подходит. В демократических государствах горожане выбирают себе мэра, а в моей деревне я сам выбираю себе жителей».

 

DWF15-657065

 

Здесь живут общиной. Варят варенье, заготавливают сухофрукты, лепят глиняные горшки и катаются на горных лыжах. Приезжают студенты независимых взглядов: учатся снимать кино, рисовать и делать музыку. Обычных туристов сюда не пускают: попасть в Кюстендорф можно только по приглашению или по предварительной договорённости. Но вот Никита Михалков, например, тут уже гостевал. Этой зимой Кустурица приглашал его на собственный кинофестиваль студенческих фильмов — фестиваль без красных дорожек.

 

Торжественное открытие состоялось на кладбище. Собравшиеся начали с того, что со всем уважением к ритуалу похоронили в простом деревянном гробу худший, по их мнению, фильм в голливудской истории: «Крепкий орешек-4». На церемонии Кустурица щеголял в красной строительной каске. А Михалков, кстати, появился в спортивной куртке, закутавшись для тепла в страшненький кашемировый шарф. И чувствовал себя, по всей видимости, прекрасно. В смокинг его никто не переодевал.

 

Курить разрешается, или Шоу без правил (сами выбирайте)

 

Есть в Белграде одна больница — а по правде говоря, сумасшедший дом. Там проводят эксперимент. Крутят пациентам кино Эмира Кустурицы — курсами, по восемь дней подряд — и ведут за ними медицинское наблюдение. Итоги пока не опубликованы; как действует на умалишённых волшебная сила этого искусства, врачи до сих пор не отчитались. Но доподлинно известно, что из персонала с ума ещё никто не сошёл.

 

Пристальнее всех за ходом исследования наблюдает сам автор. Говорят же, что музыка Моцарта улучшает состояние семи из десяти душевнобольных. Кустурица подозревает, что его кино тоже должно дать приличные результаты.

 

Он называет это «терапия праздником». Однажды какой-то критик заметил, что смотреть его кино — всё равно что непьющему наблюдать за чужой пьянкой. «Выпей или не ходи на пьянку», — парировал режиссёр. В самом деле, зачем портить людям застолье?

 

То же и с музыкой. Одна из давних нереализованных идей — отыграть концерт с The No Smoking Orchestra в какой-нибудь тюрьме. Пусть преступники глотнут немного счастья — может, начнут исправляться.

 

В этом оркестре за последние двадцать лет Кустурица сделал «головокружительную» карьеру. Освоил две дополнительные струны и перешёл с бас-гитары на обычную. Правда, его музыкальный вклад на общем фоне не очень-то виден. Да и в смысле шоу вокалист Нелле Караджлич или виртуоз Дежан Спаравало со своей скрипкой поярче будут. Но пристало ли суетиться по-настоящему крутому парню? Пока другие волчком носятся по сцене и провоцируют поклонниц на стриптиз, Эмир Великолепный выделывает свои коленца на одном месте и при этом непрерывно сосёт угасающую сигару, прикуривая её за время концерта раз десять.

 

Эта сигара — камень преткновения для приглашающей стороны. На сцене ведь требуется соблюдать противопожарную безопасность. Но раз уж оркестр назван «Курение запрещено», без сигары Кустурица выступать отказывается. И правилами приходится жертвовать.

 

А как же No Smoking? — в десятый раз спрашивают организаторы. Лучше бы не спрашивали. «С одной стороны, мы — оркестр, который не курит сигарет; с другой — оркестр, который курит, но не только сигареты; и с третьей — оркестр, который курит, но совсем не сигареты. Понятно? Или повторить?»

 

И ни слова про смокинги. Про них и так всё ясно. В самом деле, как упрятать фейерверк в футляр? Пожарные точно будут возражать.

 

Cigar Clan 2'2008. Елена Карпухина